четверг, 23 апреля 2015 г.

прагматика человеческих коммуникаций


6.434. Противоречие против парадоксального предписания. Из вышесказанного видно, что двойная ловушка не просто противостоит предписаниям, но является истинным парадоксом. Мы уже рассматривали основное различие между парадоксом и противоречием, когда исследовали антиномии,  и обнаружили, что каждая антиномия является логическим противоречием, но не каждое логическое противоречие — антиномией. Такое же различие существует между противоречием и парадоксальным предписанием (двойной ловушкой), причем различие наиболее высокой степени важности, потому что прагматические эффекты этих двух классов предписаний весьма различн.


Наше мышление, логическая структура языка и наше восприятие реальности в целом основаны на законе Аристотеля, заключающегося в том, что А не может быть одновременно и не-А, так что такого рода противоречие, очевидно, слишком ошибочно, чтобы принимать его всерьез. Даже противоречия, навязан(223/224)ные каждодневным бизнесом, не являются патогенными. Столкнувшись с двумя взаимно исключающими альтернативами, человеку приходится выбирать: выбор одного может быстро исключить ошибку, а выбор другого — приведет к колебаниям и поэтому, он потерпит неудачу. Такая дилемма может возникнуть из-за чего угодно — от сожаления, что нельзя съесть одно пирожное дважды, до отчаянного положения человека, оказавшегося па шестом этаже горящего здания и выбирающего альтернативу — либо сгореть в огне, либо выпрыгнуть из окна. Подобным образом в классических экспериментах, в которых человек подвергается конфликтным ситуациям (приближение—избегание, приближение—приближение, избегание—избегание), конфликт развивается от чего-то незначительного до противоречия между альтернативами, предлагаемыми или навязываемыми. Поведенческие эффекты этих экспериментов могу быть любыми — от колебания до неудачного выбора голодать как спасения от наказания, (224/225) но никогда нельзя наблюдать специфическую патологию в том случае, когда дилемма истинно парадоксальна.

Однако эта патология явно присутствует в известных экспериментах Павлова, в которых собаку сначала тренируют различать круг и эллипс, затем постепенно расширяют эллипс, так что он все больше становится похож на круг и собака уже не способна отличить их друг от друга. Это, как мы утверждаем, и есть контекст, содержащий все составляющие двойной ловушки, и подобные поведенческие эффекты Павлов назвал «экспериментальным неврозом». Затруднение этой ситуации заключается в том, что в этом виде эксперимента, экспериментатор сначала обманывает животное жизненной необходимостью правильного различения и затем в рамках этого опыта делает это различение абсолютно невозможным. Таким образом, собака оказывается в мире, в котором се выживание зависит от согласия с законом, который нарушает сам себя: парадокс поднимает свою голову Горгоны. Здесь животное начинает проявлять типичное беспорядочное поведение: оно может впасть в коматозное состояние или в бешенство и, кроме того, у нее могут возникнуть физиологические расстройства[1]. Подведем итоги: Наиболее важное отличие между противоречивым и парадоксальным предписанием заключается в том, что столкнувшись с противоречивым предписанием одни предпочитают выбрать и теряются или страдают, другие ведут себя альтернативно. Результат несчастливый — как уже было сказано, одно пирожное два раза не съешь, и самый маленький дьявол — все-таки дьявол. Но, столкнувшись с противоречивым предписанием, возможен логический выбор. С другой стороны, перед лицом парадоксального предписания, на(225/226)пример банкроты выбирают себя сами, ничего невозможно.
В качестве ремарки хотелось бы указать на интересный факт, что парализующий эффект прагматического парадокса никоим образом не ограничен приматами, или, в общем, млекопитающими, и даже организмы, с относительно рудиментарным мозгом и нервной системой, также уязвимы для эффектов парадокса. Это предполагает, что некий фундаментальный закон существования проявляется и здесь.


[1] Важно, что животные, которых не учили подобным образом различать фигуры, не демонстрируют такое поведение в контексте, в котором различение невозможно.
**********************************





Глава 1. Система отсчета
1.1. Введение
Рассмотрим следующие ситуации:
В неком районе северной Канады наблюдается удивительная периодичность популяции лисиц. В течение четырехгодичного цикла она достигает пика, затем спадает почти до уровня вымирания рода, после чего опять начинает свой рост. Если бы интересы биологов ограничивались только лисицами, эти циклы так и остались бы необъяснимыми, потому что в природе лисиц или всего вида в целом нет ничего такого, что объясняло бы эти изменения. Однако как только выясняется, что лисицы охотятся почти исключительно на диких кроликов, у которых практически нет других врагов, то отношения между двумя видами вполне удовлетворительно объясняют этот таинственный феномен. Видимо, у кроликов такой же жизненный цикл, как и у лисиц, по рост и спад их популяций находятся в прямой зависимости: чем больше лисиц, тем больше они поедают кроликов, и поэтому, в конце концов, эта пища становится очень редкой для лисиц. Число последних уменьшается, предоставляя выжившим кроликам шанс снова размножаться и процветать в фактическом отсутствии своих врагов, т.е. лисиц. Кролики снова в изобилии, что поддерживает выживание и рост количества лисиц, и т.д. и т.п.
В шоковом состоянии человека быстро доставляют в больницу. Осматривающий его врач констатирует отсутствие сознания, чрезвычайно низкое кровяное давление и, в общем, клиническую картину острой алкогольной или наркотической интоксикации. Однако результаты последующих исследований не обнаруживают ни малейших следов этих веществ в организме больного. Состояние пациента остается необъяснимым до тех пор, пока он не приходит в сознание и не выясняется, что пациент — горный инженер, который толь(10/11)ко что вернулся после двухгодичной работы на медном руднике, расположенном на высоте 15.000 футов над уровнем моря в Андах. Теперь становится понятно, что состояние пациента отнюдь не болезненное в обычном смысле этого слова, т.е. не вызвано какими-либо органическими нарушениями, а есть следствие адаптации клинически здорового организма к радикально изменившейся окружающей среде. Если бы врач сосредоточился исключительно на пациенте, или во внимание принималась бы только экология окружающей среды, привычная для врача, то состояние пациента так и осталось бы непонятным.
С точки зрения пешехода, идущего по тротуару возле сада загородного дома, творится что-то невообразимое: бородатый мужчина ходит вперевалочку, припадает к земле, огибает луг восьмерками, постоянно бросает взгляды через плечо и непрерывно крякает. Так этолог Конрад Лоренц описывает свое поведение во время одного из экспериментов по импринтингу утят, которым он заменял мать. «Я поздравлял себя, — пишет он, — с послушанием и аккуратностью, с которыми мои утята вперевалочку ходят за мной, когда внезапно поднял голову и увидел за забором сада толпу смертельно бледных лиц: за забором стояла группа туристов, которая с ужасом глазела на меня». Утят не было видно за высокой травой, и все, что видели туристы, было абсолютно необъяснимое, по существу, безумное поведение (96, р. 43).

Эти, на первый взгляд, далекие друг от друга ситуации имеют нечто общее: феномен оставался необъяснимым до тех пор, пока область наблюдения не расширилась и не включила контекст данного феномена. Недооценка взаимоотношений между событием и формой, в которой оно происходит, между организмом и его окружением либо сталкивает наблюдателя с чем-то «таинственным», либо вынуждает его приписывать этому объекту изучения свойства, которыми он, возможно, и не обладает. В биологии этот факт давно нашел широкое применение, в то время как поведенческие пауки все еще основываются в большой (11/12) степени на атомарной точке зрения на человека и на освященном веками методе отдельных переменных. Наиболее очевидно это при изучении нарушений поведения (психопатологии). Если человек с психопатологической симптоматикой изучается в изоляции, тогда исследование касается природы состояния и, в более широком смысле, природы человеческой психики. Если же пределы исследования расширены и включают в себя изучение влияния поведения данного человека на других людей, их реакций и контекст, в котором все это происходит, то фокус смещается с искусственно изолированной единицы на взаимоотношение между частями более широкой системы. Тогда исследователь поведения человека переходит от умозрительного изучения психики к изучению наблюдаемых проявлений взаимоотношений.
Проводником этих проявлений является коммуникация.
Мы предполагаем, что изучение человеческой коммуникации можно подразделить на те же три области — синтаксис, семантику и прагматику, которые были установлены Моррисом (Morris) (106), и прослеживаются у Карнапа (Carnap) (33, р. 9) при изучении семиотики (общей теории символов и языков). Тогда, применительно к структуре человеческой коммуникации, можно сказать, что первая из трех областей охватывает вопросы передачи информации, и поэтому в ней преимущественно доминируют теории информации, интересующиеся проблемами кодирования, каналов, способности, звука, избыточности и других статистических свойств языка, не затрагивающих смысла передаваемых символов. Смысл является главным понятием семантики. Хотя передача ряда символов с синтаксической точностью и возможна, они останутся бессмысленными, пока отправитель и получатель заранее не согласятся с их смыслом, т.е. не придут к семантическому соглашению. И наконец, коммуникация влияет на поведение, в чем и заключается ее (12/13) прагматический аспект. Несмотря на то что возможно четкое концептуальное разделение на эти три области, они тем не менее зависят друг от друга. Как указывает Джордж (George) (55, р. 41): «Во многих случаях справедливо будет сказать, что синтаксис является математической логикой, семантика — это философия или философия науки, а прагматика — это психология, но на самом деле эти области не слишком отличаются друг от друга».

Комментариев нет:

Отправить комментарий