воскресенье, 26 февраля 2012 г.

Бауман. Глобальная иерархия мобильности

Глобальная иерархия мобильности (из книги Баумана "Глобализация: ее последствия для человека и общества")


Вспомним еще раз о том, на что много лет назад указывал Мишель Крозье в новаторском исследовании
«Бюрократический  феномен»:  стратегия  завоевания  господства,  по  сути,  всегда  одинакова —
необходимо  оставить  максимальный  простор  и  свободу  маневра  за  тем,  кто  господствует,  и
одновременно  жесточайше  ограничить  свободу  принятия  решений  теми,  на  кого  это  господство
распространяется.
Некогда  эта  стратегия успешно применялась правительствами  государств, но  теперь они оказались  ее
жертвами.  Сегодня  главным  источником  неожиданностей  и  неуверенности  является  поведение
«рынков» —  прежде  всего,  мировых  финансовых  рынков. Поэтому  нетрудно  догадаться,  что  замена
территориальных «слабых государств» некими глобальными структурами, имеющими законодательные
и «полицейские»  полномочия,  не  соответствовала  бы  интересам «мировых  рынков».  Отсюда  и
обоснованные  подозрения,  что  политическая  фрагментация  и  экономическая  глобализация —  это  не
соперники, преследующие противоположные цели, а союзники и участники одного заговора.
Интеграция  и  раздробленность,  глобализация  и  территориализация —  это  взаимодополняющие  процессы.
Точнее, это две стороны одного процесса: процесса перерас-
101
пределения суверенитета, власти и свободы действий в мировом масштабе, катализатором (но ни в коей
мере не причиной) которого стал радикальный скачок в развитии технологий, связанных со скоростью.
Совпадение  и  переплетение  синтеза  и  раздробления,  интеграции  и  распада  отнюдь  не  случайно,  и
изменить эту ситуацию уже невозможно.
Именно  из-за  этого  совпадения  и  переплетения  двух,  казалось  бы,  противоположных  тенденций,
«запущенных»  благодаря  решающему  воздействию  новой  свободы  передвижения,  так  называемые
процессы «глобализации»  оборачиваются  перераспределением  привилегий  и  лишений,  богатства  и
бедности,  ресурсов  и  бессилия,  власти  и  безвластия,  свободы  и  ограничений.  Сегодня  мы  стали
свидетелями  процесса  рестратификации  в  мироном  масштабе,  в  ходе  которого  формируется  новая
социокультурная иерархия, всемирная общественная лестница.
Распространение  квазисуверенитетов,  территориальное  разделение  и  сегрегация  идентичностей,  чему
способствует и превращает в «насущную необходимость» глобализация рынков и информации, вовсе не
означает, что на арене появилось большое количество разнообразных «равных партнеров». То, что для
одних —  результат  свободного  выбора,  на  других  обрушивается  как  жестокий  удар  судьбы.  А
поскольку  число  этих «других»  неуклонно  растет  и  они  все  глубже  погружаются  в  отчаяние,
порожденное  бесперспективностью  их  существования,  было  бы,  пожалуй,  целесообразнее  говорить  о
процессе «глокализации» (используя удачный термин Роланда Робертсона, раскрывающий неразрывное
единство  между  тенденциями  к «глобализации»  и «локализации» —  феномен,  который  скрывает
односторонняя концепция глобализации),  определяя  его  прежде  всего  как  процесс  концентрации  капитала,  финансов  и  других
ресурсов, позволяющих делать выбор и действовать эффективно, но также — и возможно это главное
— концентрации свободы передвижения и действий (на практике это фактически одно и то же).
Комментируя выводы очередного Ооновского «Доклада о развитии человечества», где отмечалось, что
совокупное состояние 358 самых богатых «глобальных миллиардеров» равно общему доходу 2,3 млрд
беднейших жителей планеты (составляющих 45% ее населения), Виктор Киган14
 назвал сегодняшнюю
перетасовку  ресурсов  в  мире «новой  формой  грабежа  на  большой  дороге».  Действительно,  так
называемым «развивающимся  странам»  принадлежит  лишь 22%  мирового  богатства,  тогда  как  их
население составляет 80% всего населения Земли. И это еще далеко не апогей нынешней поляризации,
поскольку доля общемировых доходов, достающаяся беднякам,  еще меньше: в 1991  г. 85% населения
Земли  получали  лишь 15%  от  общемирового  дохода.  Неудивительно,  что  ничтожная  цифра  в 2,3%
общемирового  богатства,  принадлежавшего  тридцать  лет  назад  беднейшим  странам (20%  от  общего
количества государств), сегодня снизилась еще больше — до 1,4%.
Пользование  глобальной  коммуникационной  сетью,  которой  призывают  восторгаться  как  воротами  в
царство  новой  свободы  и  особенно  как  технологической  основой  всеобщего  равенства,  также  весьма
ограничено;  это  узенькая  щель  в  толстой  стене,  а  отнюдь  не  ворота.  Мало (и  с  каждым  днем  все
меньше) людей получают пропуск на вход в это царство. «Все, что компьютеры делают для «третьего
мира» — это играют роль более эффективных летописцев его упадка», — говорит Киган. И подводит
итог:
103
«Если бы (как заметил один американский критик) 358 самых богатых людей решили бы оставить себе
миллионов по пять долларов, чтобы свести концы с концами, а остальное бы раздали, это позволило бы
в  буквальном  смысле  удвоить  годовой  доход  чуть  ли  не  половины  населения  Земли.  И  потекли  бы
молочные реки меж кисельных берегов». Как утверждает Джон Кавано из вашингтонского Института
политических исследований:

«Глобализация предоставила самым богатым больше возможностей делать деньги еще быстрее. Эти люди используют
новейшие  технологии  для  чрезвычайно  быстрого  перемещения  крупных  денежных  сумм  по  всему  земному шару  и
проведения более эффективных спекулятивных операций.
К  сожалению,  в  нашем  мире  технологии  никак  не  влияют  на  жизнь  бедняков.  Фактически,  глобализация —  это
парадокс:  принося  огромную  выгоду  ничтожному  меньшинству,  она  оставляет  за  рамками  или  превращает  в
маргиналов две трети населения планеты»15
Как  говорится  в фольклоре  нового  поколения «просвещенных  классов»,  рожденного  в  дивном  новом
монетарном  мире  кочующего  капитала,  стоит  открыть шлюзы  и  взорвать  построенные  государством
дамбы, и все в мире станут свободными. Согласно подобным фольклористским верованиям, свобода (в
первую  очередь,  торговли  и  движения  капитала) —  это  теплица,  в  котором  богатство  будет  расти
быстрее, чем когда-либо; а при умножении богатства обогатятся все.
Бедняки нашего мира — «старые» или «новые», получившие бедность в наследство или обедневшие в
результате внедрения компьютерных технологий — вряд ли способны соотнести эту фольклористскую
выдумку со своим собственным положением. Ключевое слово
104
здесь — информационные технологии, а информационные технологии, посредством которых создается
всемирный  рынок,  не  способствуют,  а  наоборот  исключают  возникновение  обещанного «эффекта
капиллярного  перетекания».  Новые  состояния  рождаются,  растут  и  созревают  в  виртуальной
реальности, наглухо изолированной от старомодной, суровой и земной, реальности бедняков. Процесс
обогащения скоро окончательно освободится от вековечной — сковывающей и раздражающей — связи
с  производством  вещей,  обработкой  материалов,  созданием  рабочих  мест  и  руководством  людьми.
«Старые  богачи»  нуждались  в  бедняках,  которые  создавали  их  богатство  и  поддерживали  его.  Эта
зависимость во все времена смягчала конфликт интересов и побуждала первых проявлять хоть какую-
то,  пусть  минимальную,  заботу  о  последних.  Новым  богачам  бедняки  не  нужны.  Наконец-то  до
блаженства новой свободы рукой подать.
Лживость обещаний, связанных со свободой торговли, хорошо маскируется: в сообщениях из регионов,
ставших  жертвами «глокализации»,  трудно  проследить  связь  между  растущей  нищетой,  отчаяньем
«прикрепленного  к  земле»  большинства  и  вновь  обретенной  свободой  мобильного  меньшинства.
Напротив,  возникает  впечатление, что  эти два  явления относятся к разным мирам, что каждое из них вызвано своими, совершенно разными причинами. Из этих сообщений никогда не поймешь, что корень
быстрого  обогащения  и  быстрого  обнищания  один  и  тот  же,  что «прикованность»  отверженных —
столь  же  закономерный  результат  воздействия «глокализации»,  как  и  новая  бескрайняя  свобода
добившихся  успеха (подобным же  образом,  из  социологических  исследований  о Холокосте  и  других
актах геноцида, нельзя понять, что это событие является столь же неотъемлемой частью современного
об-
105
щества, как экономический, технологический и научный прогресс и повышение уровня жизни).
Ситуацию недавно объяснил Р. Капучиньский, один из самых нелицеприятных летописцев современной
жизни: «эта  эффективная  маскировка  достигается  за  счет  трех  взаимосвязанных  приемов,  постоянно
используемых  СМИ,  контролирующими  редкие «карнавальные»  всплески  общественного  интереса  к
невзгодам «бедных мира сего».
16

Во-первых, сообщения в новостях о голоде в той или иной стране — а это, пожалуй, единственное, что
еще  может  нарушить  равнодушие  людей, —  как  правило  сопровождаются  недвусмысленным
напоминанием, что те же самые далекие регионы, где, «как показывают по телевизору, люди умирают
от  голода,  являются  родиной «азиатских  тигров»,  которые  изобретательнее  и  смелее  всех  сумели
воспользоваться новыми методами «делать дела». Неважно, что население всех «тигров» вместе взятых
составляет  не  больше 1%  населения  только  одной Азии. Ссылка  на «тигров»,  как  считается,  должна
продемонстрировать  то,  что  и  следовало  доказать:  несчастья  голодных  и  ленивых —  это  их
собственный  выбор:  альтернативы  существуют,  и  до  них  рукой  подать,  но  они  остаются
невостребованными из-за недостатка предприимчивости или решимости. Главная идея  состоит  в  том,
что сами бедняки виноваты в своей судьбе: они могли, как это сделали «тигры», выбрать себе легкую
добычу, но это никак не связано с аппетитами самих тигров.
Во-вторых, новости составляются и редактируются таким образом, чтобы свести проблему бедности и
обездоленности  только  к  вопросу  о  голоде.  Эта  стратегия  позволяет  убить  сразу  двух  зайцев:
занижается реальный масштаб бедности (от постоянного недоедания страдают
106
800 млн человек, а в бедности живут порядка 4 млрд — две трети населения планеты), а значит, задача
заключается  лишь  в  том,  чтобы  накормить  голодных. Но,  как  указывает Капучиньский,  такая  подача
проблемы бедности (ее примером является один из недавних номеров журнала «Экономист», где этот
вопрос  анализируется  в материалах  под  заголовком «Как  накормить мир?») «необычайно  принижает,
практически  не  признает  статуса  полноценных  людей  за  теми,  кому  мы  по  идее  хотим  помочь».
Уравнение «бед-ность=голод»  замалчивает  ряд  других  сложных  аспектов  бедности: «ужасающие
бытовые  и  жилищные  условия,  болезни,  неграмотность,  агрессию,  распад  семей,  ослабление
социальных  связей,  отсутствие  надежд  на  будущее» —  эти  недуги  не  вылечишь  высококалорийными
галетами и порошковым молоком. Капучиньский вспоминает, как он бродил по африканским городкам
и  деревням,  встречая  детей, «которые  клянчили  у  меня  не  хлеб,  воду,  шоколад  или  игрушки,  а
шариковую ручку: они ходили в школу, но им нечем было записывать уроки».
Добавим, что при демонстрации ужасающих картин голода средства массовой информации тщательно
избегают любых ассоциаций этого явления с отсутствием работы и ликвидацией рабочих мест (т. е. с
глобальными причинами бедности на местах). Людей показывают «наедине» с голодом — но сколько
бы  зритель  ни  напрягал  зрение,  он  не  увидит  на  телевизионной  картинке  ни  одного  рабочего
инструмента  или  участка  возделанной  земли,  ни  одного  домашнего  животного —  и  не  услышит  ни
одного  упоминания  о  них.  Словно  и  не  существует  связи  между  пустыми  рутинными  призывами
«встать  и  идти  работать»,  адресованными  беднякам  в  мире,  где  новые  трудовые  ресурсы  просто  не
нужны, и уж точно они не нужны в регионах, откуда нам показывают репор-
107
тажи  о  людях,  умирающих  с  голоду,  и «карнавальной»  подачей  людских  страданий  в  духе
«благотворительной  ярмарки»,  дающей  выход  подавленному  нравственному  чувству.  Богатство
глобально, нищета локальна — но между этими двумя явлениями нет причинно-следственной связи; по
крайней мере ее не найти в спектакле, изображающем тех, кто кормит, и тех, кого кормят.
Виктор  Гюго  заставил  одного  из  своих  персонажей —  Анжольраса —  мечтательно  произнести  за
минуту  до  гибели  на  одной  из  множества  баррикад  девятнадцатого  столетия: «Двадцатый  век  будет счастливым».  Но  получилось  так —  замечает  Рене  Пассе —  что «технологии «бестелесного»,
вдохновлявшие  это  обещание,  одновременно  влекут  за  собой  его  отрицание»,  особенно  если  они
«сочетаются  с  лихорадочной  политикой  освобождения  обменов  и  движения  капитала  в  планетарном
масштабе». Технологии, позволяющие фактически избавиться от времени и пространства, очень быстро
«раздевают»  пространство  донага  и  обчищают  его  до  нитки.  Они  придают  капиталу  подлинно
глобальный  характер;  они  вынуждают  тех,  кто  неспособен  следовать  или  препятствовать  новому
кочевому образу жизни капитала, беспомощно наблюдать, как их средства к существованию скудеют и
исчезают  и  остается  гадать,  откуда  обрушилась  эта  напасть.  Глобальные  перемещения  финансовых
ресурсов, пожалуй, столь же бестелесны, как и электронная сеть, по которой они перемещаются — но
следы,  оставляемые  их  движением  на  местах,  до  боли  осязаемы  и  реальны: «качественная
депопуляция»,  уничтожение  местного  хозяйства,  некогда  способного  поддерживать  существование
населения,  отчуждение  миллионов  людей,  не  вписывающихся  в  новую  глобальную  экономику.  В-
третьих,  зрелища  катастроф,  в  том  виде,  в  каком  их  подают  СМИ,  поддерживают  и  усиливают
обыденное,
108
повседневное этическое безразличие еще одним способом, помимо «разгрузки» накопившихся запасов
моральной  ответственности.  Их  долгосрочный  эффект  состоит  в  том,  что «развитая  часть  мира
окружает  себя  санитарным  кордоном  отстраненности,  возводит  Берлинскую  стену  в  глобальном
масштабе;  вся  информация,  что  приходит «извне» —  это  картины  войны,  убийств,  наркомании,
грабежей, болезней, беженцев и голода; то есть того, что несет в себе угрозу для нас». Лишь изредка,
обязательно  в  приглушенных  тонах  и  вне  всякой  связи  со  сценами  гражданских  войн  и  массовых
убийств, нам сообщают о смертоносном оружии, используемом в этих конфликтах. Еще реже, если это
вообще случается, нам напоминают о том, что мы знаем сами, но не желаем слышать: все это оружие,
превращающее  чью-то  родину  в  поле  сражения,  поступает  с  наших  военных  заводов,  ревностно
следящих, чтобы их портфели заказов никогда не пустели и гордящихся высокими производственными
показателями  и  конкурентоспособностью  их  продукции  на  мировом  рынке —  этой  основой  нашего
драгоценного  процветания.  В  общественном  сознании  отпечатывается  синтетический  образ
добровольной жестокости — образ «опасных улиц» и «мест, куда не следует  заходить» разрастается
— это увеличенный снимок «разбойничьего царства», чуждого мира недочеловеков, за гранью этики и
без  надежд  на  спасение.  Попытки  спасти  этот  мир  от  самых  тяжелых  последствий  его  собственной
жестокости  могут  принести  лишь  временный  результат  и  в  долгосрочной  перспективе  обречены  на
неудачу; веревки, которые мы бросаем утопающим, можно очень легко превратить в новые удавки.
Тот факт,  что «жители  далеких мест»  ассоциируются  у  нас  с  убийствами,  эпидемиями  и  грабежами,
играет еще одну важную роль. Раз они там такие чудовища, остается
109
только благодарить бога за то, что он создал их именно там — далеко от нас, и молиться, чтобы там
они всегда и оставались.
Стремление голодных отправиться туда, где еды в изобилии, вполне естественно с точки зрения любого
разумного человечка; совесть подсказывает также, что правильным и нравственным поступком было бы
позволить им удовлетворить это стремление. Именно из-за своей несомненной разумности и этической
корректности массовая миграция бедняков и голодающих представляется разумному и этичному миру
столь  удручающей  перспективой;  так  трудно  не  испытать  чувство  вины,  лишая  бедных  и  голодных
права  отправиться  туда,  где  еды  в  достатке;  к  тому  же  практически  не  существует  разумных
аргументов,  чтобы  доказать,  что  решение  мигрировать  являлось  бы  для  них  самих  неразумным.
Действительно,  проблема  просто неразрешима:  надо  лишить  других  неотъемлемого  права  на  свободу
передвижения,  которое  мы  сами  превозносим  как  высшее  достижение  глобализующегося  мира  и
гарантию его растущего благосостояния...
И  здесь  весьма  кстати  подворачиваются  образы  бесчеловечности,  царящей  в  тех  землях,  где  живут
потенциальные мигранты. Они укрепляют решимость, которую невозможно поддержать разумными и
этичными  аргументами. Они  способствуют  тому, чтобы местные оставались на месте,  а  глобалисты  с
чистой совестью могли путешествовать, куда захотят.
 

Комментариев нет:

Отправить комментарий